Архив

Archive for the ‘Литература’ Category

Жизнь внутри калейдоскопа

21 декабря, 2014 Оставьте комментарий

«Все больше убеждаюсь, что живу внутри какого-то калейдоскопа. Сидит где-то мальчик или старушечка какая, из ума выжившая, и крутят они калейдоскоп картонный у глаза цвета берлинской лазури.. Им интересно, они на лугу, шмели ж-ж-ж, жарко. В небе облачка не серьёзные, а так, налетом. Ветер чуть с прохладцей, от речки. Солнце глазуньей не растекается, небольшое, выпуклое, здоровое. А стёклышки в калейдоскопе шир-шир. Красные, зеленые, желтые. Навроде леденцов. И так все причудливо в зеркальцах отражается! Такие картинки, что дух захватывает!

А мне внутри этого калейдоскопа не до умиротворения и одуванчика под щекой. Я же внутри. Вокруг меня огромные рубиновые глыбища сталкиваются с изумрудными горами, треск оглушительный, все скользит, голова кружится. И бегу я внутри картонной бесконечной трубки, пальцы изрезаны, руки к глазам прижаты. Блеск же нестерпимый.

А бабушка или мальчик, не знаю точно, они все крутят калейдоскоп и крутят. Не торопятся домой, к молоку и куску черного хлебца, что на подоконнике льняной салфеткой укрыты.

Не знают они про меня что ли? Или как?

А с другой стороны, наверняка же так, что от этого же дива калейдоскопного, от неощутимого никак шороха стеклышек, от моего крика, рушатся где-то города и задувают их душные пески».

Джон Шемякин

(Видимо, калейдоскоп — аналог колеса сансары)

Божественный сумасброд

22 августа, 2014 Оставьте комментарий

Житие святого в жанре плутовского романа. (Похоже на юродство —  традицию «блаженных похабов»).

«Жизнь Друкпы Кюнле показывает нам освобождённый ум, далёкий от предубеждений, предпочтений, пристрастий…   Это жизненный пример того, кто свободен от эмоциональных привязанностей и семейных пут. Это — видение безумца вне всех норм и устоев…»

http://skazkoterra.ru/upload/library/drukpa.htm

Генри Миллер рассказывает о Гурджиеве

Известный американский писатель Генри Миллер рассказывает о том, как ГИГ напоил арманьяком юного Фритца Питерса. В начале он говорит, что из всех наставников (masters), о которых он читал, Гурджиев ему показался наиболее интересным. Он вел жизнь, достойную порицания, вместо благочестивой жизни, достойной одобрения. (Ср. юродство и маламатийа — суфийский «путь упрека») (англ.)

Видео

Это не котельная, это, извините, Сорбонна

 Мы вышли на улицу. Буш разразился гневным монологом: 

— Это не  котельная!  Это, извини меня,  какая-то Сорбонна!.. Я мечтал погрузиться  в гущу народной жизни. Окрепнуть морально и физически. Припасть к  живительным  истокам… А тут?! Какие-то  дзенбуддисты  с  метафизиками!

С. Довлатов. Компромисс

Очень похоже на то строительное управление, где я начинал свою трудовую деятельность.

Рубрики:Литература, Юмор Метки:

Прогнозы Айзека Азимова на 2014 год

Как и многие выдающиеся личности, Азимов смотрел далеко в будущее. Вот что он предсказывал еще в 1964 году.

8. Синхронизированные спутники, которые будут парить над Землей, дадут людям возможность напрямую звонить в любую точку планеты. Коммуникации будут использовать не только лишь звук, но и изображение, люди смогут не только собеседника слышать, но и видеть.

Полностью здесь

На английском с картинками здесь

«Котлован» А. Платонова: возможно, самая страшная книга, написанная в России

Как читать «Котлован»?  Виктор Голышев о самой страшной книге, написанной в России 

«Вощев подобрал отсохший лист и спрятал его в тайное отделение мешка, где он сберегал всякие предметы несчастья и безвестности. Ты не имел смысла жизни, — со скупостью сочувствия полагал Вощев, — лежи здесь, я узнаю, за что ты жил и погиб»

«А в целости их было мало, — пожалел Сафронов. — Мы же, согласно Пленуму, обязаны их ликвидировать не менее как класс, чтобы весь пролетариат и батрачье осиротели от врагов»

http://www.colta.ru/articles/specials/959

* * *

Смысл слова как будто не фиксировался толкователем. Этот смысл постоянно углублялся, уходил из-под ног, ускользал из виду в какой-то темной дали. Каждое слово Платонова – Ушакова превращалось в бездонную смысловую воронку. Стоило только бросить взгляд в глубину этой черной дыры, как читателя охватывал мистический ужас, какой возникает на границе бездны. Потеряв четкие смысловые границы, слова превращались в тот самый «грамматический ад» языка, который так точно увидел в «Котловане» Бродский.
<…>
Не только метафора поглощающего все котлована, но куда больше и сам способ «обездонивания» смыслов знакомых слов означали что-то вроде исторического крика о помощи. Это был сигнал бедствия, поданный эпохой. Язык, где у слов нет дна, сам по себе оказывается убийцей. Не знаю, сколько физических сил ушло у Платонова на этот опыт по передаче голоса времени, но можно только поразиться его стойкости. Написать «Котлован» и не сойти с ума – это был подвиг.
<…>
Платонов продемонстрировал искусственный советский новояз, на котором можно говорить только о мутно видимом будущем…

Отсюда

Рубрики:Литература Метки:

Гурджиев в художественной литературе

21 декабря, 2013 Оставьте комментарий

Г.Гурджиев и роман И.Эренбурга «Хулио Хуренито»  (предположение)

* * *

Феномен Гурджиева трудно понять и еще труднее описать, но его жизнь и отношение к жизни, несомненно, составляли один из горизонтов мышления Пятигорского (под горизонтом подразумевая то, что по ходу мышления постоянно меняется). Некоторые линии этого меняющегося горизонта составили содержательный скелет первого и самого гурджиевского романа Пятигорского “Философия одного переулка” 

Отсюда

* * *

ЧАПАЕВ: МЕСТО РОЖДЕНИЯ — РИГА

Новое о Г.И.Гурджиеве

http://www.vavilon.ru/texts/prim/levkin2-3.html

* * *

[Обсуждение в форуме]

Народ и интеллигенция

11 августа, 2013 Оставьте комментарий

НАОБОРОТ

Принято считать, что русского интеллигента отличает полное небрежение своим внешним видом. Будто бы он равнодушен к одежде и ему все равно что носить.
Неверно! Нет более внимательного, разборчивого и требовательного к внешнему виду социального типа, чем русский интеллигент. Максимиллиан Волошин так описал его:
                    …от их корней пошел интеллигент.
                       Его мы помним слабым и гонимым,
                       В измятой шляпе, в сношенном пальто,
                       Сутулым, бледным, с рваною бородкой,
                       Страдающей улыбкой и в пенснэ,
                       Прекраснодушным, честным, мягкотелым,
                      Оттиснутым,  как точный негатив
                      По профилю самодержавья: шишка
                      Где у того кулак, где штык – дыра,
                      На месте утвержденья – отрицанье,
                      Идеи, чувства – все наоборот,
                      Все «под углом гражданского протеста».
<…>

Не мытьем, так катаньем интеллигент пытается  протиснуться назад, туда, где «роевое начало», где «муравьиное братство», где Эдем  до грехопадения, где лобные доли отключены и можно блаженно плавать в коллективном бессознательном,  — там, где все, будто бы,  равны как кирпичи, мудры как дети и любят ближнего с неразборчивостью верветок. На память об утраченном рае интеллигент ставит на письменный стол пепельницу в виде серебряного лаптя.
Интеллигент болезненно ощущает свою оторванность от роя, свою одинокость; его мучает рефлексия и чувство вины. В девятнадцатом веке он любил сходить в народ, дабы посеять смуту и недовольство кровососущей властью, — его неизменно оттуда вышвыривали: били, вязали и сдавали уряднику. Любил, переодевшись в мужицкую одежду, бродить среди селян, наблюдая и записывая, — его разоблачали и доносили начальству. Щедро раздавал лекарства и буквари, — рой смотрел угрюмо, злобно, набычившись, и хорошо, если не поджигал. Ложно понятая задача —  угодить и мимикрировать —  постоянно приводила к провалу. Ведь это чисто графская дурь:  самому ходить босиком, а  для крестьянина собственноручно, с умилением  тачать кривые, обоюдонеудобные сапоги. Народ по понятной причине не хочет ни унижаться, ни опрощаться, — куда уж дальше-то.  Он хочет заказать себе тонкие лаковые сапожки со скрипом, ярко-розовую рубаху и, завив кудерь винтом, гордо, как индейский петух, пройтиться по прешпекту. Разбогатев, он желает кататься туда-сюда в коляске, давить публику колесами, дарить мадамкам яхонты, сорить рублями, лакать разноцветные вина и увеселяться громкой, разухабистой музыкой. Народу любы люрекс, парча, платья с красными маками размером с блюдце, золотой зуб. Он дает дочерям имена: Анжела и Эвелина.
Интеллигент всего этого совершенно не понимает. Вульгарность народа его ошарашивает. Зачем так глупо? Зачем так громко? Зачем так ярко?  Кто все эти неприятные люди?! Настоящий народ не таков, он тихо и мудро стонет где-то там, под сереньким нашим небом, за печальными перелесками, беспомощно уронив руки-плети. Червь ему сердце больное сосет. Догорает лучина. На ногах цепи. В глазах неизбывное. Он очень добр. И он никогда, никогда не матерится, а плохим словам на букву «х» его научил хан Мамай.
И поскольку настоящий народ непрерывно стонет, а к себе не пускает, то что остается порядочному человеку под углом гражданского протеста? Тихо ходить, скромненько одеваться, очень сочувствовать. Зря не раздражать. И намекать властям предержащим о своей солидарности с народным горем. Не галстук, а черная водолазка под мягкий либеральный пиджак. А лучше кофта. Но можно и замшевую курточку, лишь бы гляделась ношеной и пожухлой. Свитера крупной, небрежной вязки, — отсылка к власянице или кольчуге; кожаные заплатки на локти – ведь Титы и Власы немыслимы без прорех. На хорошее рубище денег не жалко, — для интеллигента деньги вообще не имеют никакого значения, — и поэтому самый любимый модельер у интеллигента – Вивиан Вествуд.
Любящее сердце никак не хочет поверить в невстречу. Поймать народ за рукав, посмотреть в глаза, шепнуть: «я с тобой…» Интеллигент последнего десятилетия опять пришел на свидание – одинокий, как Лили Марлен под фонарем – туда, где, может быть, пройдет ненароком любимый. Он купил избу, содрал пластик и обои, повесил на стену прялки и иконы, на окошко – занавеску с синими петухами. Собрал грибов, засолил. Все сделал как надо. Вечерами он ест гречку деревянной ложкой, играет в «скрэббл» и ждет.
Может, народ свернет на проселок с большака, распахнет дверцу своего «Ауди», сдернет картуз от Версаче и отвесит интеллигенту низкий благодарный поклон.

Т.Толстая

Полностью здесь

В персидском ковре — разгадка смысла жизни

«…кажется, он наконец понял, зачем Кроншоу подарил ему персидский  ковер. Ткач плетет узор на ковре не ради какой-нибудь цели, а просто для  того, чтобы удовлетворить свою эстетическую потребность, вот и человек  может прожить свою жизнь точно так же; если же он считает, что не  свободен в своих поступках, пусть смотрит на свою жизнь как на готовый  узор, изменить который он не в силах. Человека никто не вынуждает плести  узор своей жизни, нет в этом и насущной необходимости — он делает это только ради собственного удовольствия. Из многообразных событий жизни, из дел, чувств и помыслов он может сплести узор — рисунок выйдет строгий, затейливый, сложный или красивый, и пусть это только иллюзия, будто выбор рисунка зависит от него самого, пусть это всего лишь фантазия, погоня за призраками при обманчивом свете луны — дело не в этом; раз ему так кажется, следовательно, для него это так и есть на самом деле. Зная, что ни в чем нет смысла и ничто не имеет значения, человек все же может получить удовлетворение, выбирая различные нити, которые он вплетает в бесконечную ткань жизни. 

Существует один  узор — самый простой, совершенный и красивый: человек рождается,  мужает, женится, производит на свет детей, трудится ради куска хлеба и  умирает; но есть и другие, более замысловатые и удивительные узоры, где  нет места счастью или стремлению к успеху, — в них скрыта, пожалуй,  какая-то своя тревожная красота».

Сомерсет Моэм.  «Бремя страстей человеческих»

Притча о трех перстнях (Готхольд-Эфраим Лессинг. «Натан мудрый»)

6 февраля, 2013 1 комментарий

Натан

В глубокой тьме времен в стране восточной
Жил человек; был перстень у него —
Руки любимой дар — с бесценным камнем.
То был опал с игрою многоцветной,
И обладал тот камень тайной силой:
Кто с верою носил его, всегда
Приятен был и господу и людям.
Так мудрено ль, что этот человек
Не только день и ночь не расставался
С сокровищем своим, но и навеки
Решил его в потомстве сохранить?
Решил и сделал так: оставил перстень
Из сыновей любимому, чтоб тот
Сам завещал его любимцу сыну
И чтоб такой избранник, невзирая
На возраст свой, одной лишь силой перстня
Главенствовал и властвовал над родом.
Внимай, султан.

Тег «Далее»